Питер Уоттс 
Ниша

«Научная фантастика. Ренессанс: Антология»: Азбука-классика; Санкт-Петербург; 2007
ISBN 978-5-91181-535-6
Аннотация

Кларк и Баллард с глубоководной станции «Биб» стали участниками некоего эксперимента, который должен определить, человек с каким характером должен работать на станции. Параллельно этот же эксперимент был проведён на другой станции и увенчался успехом.

Питер Уоттс

Ниша

Когда на станции «Биб» гаснет свет, становится слышно, как стонет металл.
Лени Кларк прислушивается, лежа на своей койке. Над головой, за трубами, за проводами, за скорлупой обшивки — трехкилометровая черная толща океана, стремящегося раздавить ее. Она ощущает под собой Разлом, подвижки океанского ложа, достаточно мощные, чтобы сдвинуть с места материк. Она лежит в своем хрупком убежище и слышит, как микрон за микроном поддается броня станции, слышит ее скрип, низкий, на самом пороге человеческого восприятия. В отношении Разлома Хуан де Фука бог — садист, и имя ему — Физика.
«И как они умудрились меня уговорить? — задумывается она. — Как это я согласилась сюда спуститься?» Впрочем, ответ ей известен.
Она слышит шаги Баллард в коридоре. Кларк завидует Баллард. Баллард никогда не заводится, она, кажется, неизменно владеет собой, сама решает, как жить. Похоже, она чуть ли не счастлива здесь.
Кларк скатывается с койки и нашаривает выключатель. Каюту заливает тяжелый свет. Стены рядом с ней не видно из-за трубок и панелей управления: на глубине трех тысяч метров не до эстетики. В первую очередь — функциональность. Она оборачивается, и в зеркале на переборке мелькает отражение скользкого черного тритона.
Да, такое все еще случается изредка. Иногда ей удается забыть, что с ней сделали.
Требуется сознательное усилие, чтобы ощутить механизмы, затаившиеся там, где прежде были ее легкие. Она так привыкла к хронической боли в груди, к легкому сопротивлению пластика и металла при каждом движении, что почти не замечает их. Но она все еще способна вспомнить, что значит быть вполне человеком, и порой путает воспоминания с истинными ощущениями.
Такое возвращение в прошлое никогда не затягивается надолго. На «Биб» повсюду зеркала: предполагается, что они создают ощущение пространства. Случается, Кларк закрывает глаза, чтобы спрятаться от бросающихся на нее со всех сторон отражений. Не помогает. Закрывая глаза, она чувствует под веками линзы, прикрывающие роговицу, как гладкие бельма.
Кларк выбирается из каюты и по коридору направляется к кают-компании. Там ее ждет Баллард. На ней гидрокостюм, и на лице неизменная уверенность в себе.
Она встает.
— Готова к выходу?
— Ты командуешь, — отзывается Кларк.
— Только на бумаге, — улыбается Баллард. — Что касается меня, Лени, мы с тобой на равных.
Они уже два дня провели в Разломе, но Кларк никак не может привыкнуть к постоянным улыбкам Баллард. Ей только дай повод поулыбаться. На самом деле так не бывает.
Что-то врезается в «Биб» снаружи.
Улыбка Баллард тает. Звук повторяется: влажный глухой удар по титановой кожуре станции.
— Сразу не привыкнешь, — замечает Баллард. — Верно? Опять…
— Я хочу сказать, судя по звуку, что-то здоровенное!
— Может, лучше выключить свет? — предлагает Кларк. Она не ожидает согласия. Наружные прожекторы «Биб» горят круглые сутки: электрический костер, разгоняющий мрак. Изнутри им не видно, на «Биб» нет иллюминаторов, но от сознания, что свет горит, почему-то становится спокойнее. Пум-м!
…Почти всегда.
— Помнишь курс подготовки? — вставляет Баллард меж ударами. — Как они уверяли нас, что абиссальная фауна должна быть исключительно мелкой?..
Голос у нее срывается. Некоторое время обе прислушиваются, но удары не повторяются.
— Должно быть, притомилась, — говорит Баллард. — А казалось бы, они должны были предвидеть…
Она подходит к трапу и спускается по нему.
Кларк, досадливо поморщившись, следует за ней. Неудачная атака какой-то сбившейся с пути рыбешки представляется ей не самым угрожающим звуком на станции. Ей слышится, как ведут переговоры о капитуляции сплавы корпуса. Она чувствует, как океан выискивает пути проникновения внутрь. Что если найдет? Тогда вся тяжесть Тихого океана ворвется сюда и превратит ее в студень. В любую минуту.
Лучше встретиться с угрозой снаружи, лицом к лицу. А здесь остается только ждать, пока это случится.
Выходить из станции — все равно что тонуть, каждый день.
Кларк, затянутая в кожу гидрокостюма, стоит лицом к Баллард. Вдвоем они еле умещаются в шлюзовой камере.
Она уже научилась выносить эту вынужденную близость: тут отчасти помогает прозрачная броня на глазах. Герметизация, проверка налобного фонаря, проверка инжекторов… Заученный ритуал шаг за шагом подводит ее к тому ужасному моменту, когда спящая в ней механика пробуждается, чтобы изменить ее.
Когда сбившееся на миг дыхание прекращается.
Когда где-то внутри нее открывается вакуум, втягивающий в себя воздух из тела. Когда остатки легких сплющиваются в грудной клетке, кишечник спадается, когда демоны миоэлектроники заполняют синусы и среднее ухо изотоническим раствором. Когда каждая полость тела, содержащая газ, исчезает за отрезок времени, нужный человеку, чтобы сделать вдох.
Ощущения каждый раз повторяются. Внезапно подступает нестерпимая тошнота. Она упала бы, но в шлюзе падать некуда. Со всех сторон хлещет морская вода. Лицо скрывается под водой, перед глазами все расплывается и снова становится отчетливым. Линзы на роговицах приспособились к новым условиям.
Она сползает вдоль стены и жалеет, что не способна завизжать. Пол шлюзовой камеры проваливается, как люк под виселицей, и Лени Кларк, извиваясь, вываливается в бездну.
Они выходят из леденящей тьмы, где сверкают только налобные фонари, в оазис света, похожего на свечение натриевых ламп. Горловина поросла механизмами, как стальными водорослями. Кабели и проводящие трубки паутиной расползаются по дну во все стороны. Основная труба торчит на двадцать метров вверх, по сторонам монолит станции теряется из виду. Верхние прожекторы омывают всю конструкцию вечными сумерками. Они на мгновение останавливаются, не снимая рук с направляющего троса, который привел их сюда.
— Никогда мне к этому не привыкнуть, — скрежещет Баллард. Голос ее искажен, как злая карикатура.
Кларк смотрит на наручный термистор.
— Тридцать четыре по Цельсию.
Слова звонко гудят в ее ларингофоне. Кажется неправильным говорить не дыша.
Баллард выпускает трос и вплывает в пятно света. Чуть помедлив, без вдоха, Кларк следует за ней.
Какая мощь, сколько даром растраченной энергии! Здесь ведут упорную битву сами континенты. Магма замерзает, ледяные воды океана обращаются в пар, в муках, по сантиметрам в год рождается океаническое ложе. Здесь, в Горле Дракона, сотворенные человеком механизмы не производят энергию, они всего лишь присосались к источнику и крадут мельчайшую долю ее, чтобы передать на «большую землю».
Кларк парит между стен каньона из камня и стали. Сейчас она понимает, что значит быть паразитом. Она опускает взгляд. Огромные, как валуны, раковины моллюсков, багровые черви трехметровой длины, они ползают по дну среди машин. От легионов бактерий, собравшихся на запах серы, вода подернута молочной дымкой.
Внезапно глубина наполняется пронзительным воплем.
Он не похож на вопль. Кажется, дрожат, замирая, струны гигантской арфы. Но это кричит Баллард, кричит голосом, в котором, не желая того, смешались плоть и металл:
— Лени!
Обернувшись, Кларк успевает увидеть, как ее рука до плеча скрывается в невероятно огромной пасти.
Зубы-ятаганы смыкаются на ее плече. Перед ее глазами полуметровое чешуйчатое рыло. Какая-то частица ее сохраняет достаточно хладнокровия, чтобы выискивать среди этого чудовищного смешения шипов, зубов, бородавчатой кожи и плавников глаза. «Каким образом оно меня видит?» — задумывается Кларк.
Потом ее настигает боль.
Руку будто выкручивают из сустава. Тварь дергается, мотает головой, пытаясь оторвать кусок от добычи. От каждого рывка все нервы в ней разражаются воплем.
Кларк почувствовала, что силы покинули ее.
«Пожалуйста, кончай, покончим с этим, пожалуйста, Господи, если ты меня убиваешь, давай побыстрей…»
Она чувствует позыв к рвоте, но ее удерживают пленка, затянувшая рот, и слипшиеся внутренности.
Кларк закрывается от боли. Этому она давно научилась. Втянуться внутрь, покинуть собственное тело во власти жестокого вивисектора; уже издалека она чувствует, как рывки мучителя вдруг слабеют. Рядом с ней появляется другое существо, обладающее руками, ногами и ножом. «Знаешь, нож — это такая штука, которая пристегнута у тебя к бедру и о которой ты начисто забыла». И чудовище вдруг исчезает, разжав хватку.
Кларк велит мышцам шеи приняться за работу. Так кукловод заставляет двигаться марионетку. Голова поворачивается, и она видит Баллард, схватившуюся с созданием, чуть ли не превосходящим ее ростом. Однако… Баллард рвет тварь на куски голыми руками. Как легко обламываются сосульки ее зубов! Из ран вытекает темная ледяная вода, отмечает предсмертные конвульсии расплывающимся дымным следом.
Тварь вяло извивается. Баллард отталкивает ее от себя. Десятки мелких рыбешек влетают в освещенное пространство и принимаются обгладывать тело. Фотофоры у них на боках вспыхивают переливами взбесившейся радуги.
Кларк возвращается с изнанки мира. Боль в боку держится на расстоянии — неотступная пульсирующая боль. Она смотрит на свою руку: на месте. Даже пальцы свободно шевелятся. «Бывало хуже, — думает она. — Только почему это я еще жива?»
Баллард возникает рядом с ней, глазные линзы светятся не хуже фотофоров.
— Господи Иисусе, — прерывистым шепотом выговаривает она. — Лени, ты цела?
Кларк с минуту обдумывает ответ. Как ни странно, она, кажется, действительно невредима.
— Ага…
А если и нет, сама виновата, черт побери. Сразу сдалась, обвисла и ждала смерти. Сама напросилась. Вечно она сама напрашивается.
Опять шлюзовая камера. Вода вокруг них уходит. И внутри них тоже: похищенное у нее дыхание, получив наконец свободу, мчится назад сквозь тело, надувая легкие и внутренности, вдохновляя.
Баллард срывает герметичную маску с лица, и ее голос дрожит в шлюзе.
— Господи! Господи! Поверить не могу! Ты видела эту зверюгу? Какие же они здесь громадные вырастают! — она проводит рукой по лицу: молочные полушария глазных линз остаются в ладони, открываются огромные глаза цвета спелого ореха. — Подумать только, ведь в обычных условиях они всего-то несколько сантиметров длиной!
Она раздевается, спускает «кожу» с рук и все говорит, говорит.
— А знаешь, при всем при том она оказалась очень даже хрупкой. Разваливается на куски от одного хорошего пинка.
Баллард всегда раздевается, едва вернувшись на станцию. Кларк подозревает, что, дай ей волю, она и рециклер вырвала бы из груди и зашвырнула в угол, где уже валяются, ожидая следующего выхода, роговичные линзы и кожа гидрокостюма.
«А может, она прячет у себя в каюте и второе легкое? — с усмешкой думает Кларк. Руку у нее колет, как иголками. — Может, держит в банке и по ночам запихивает себе в грудь?»
Она чуточку опьянела, вероятно, это последействие тех снадобий, которыми накачивает ее «кожа», чтобы замедлить нервные реакции при выходах. Мелочи, по сравнению с перспективой урезки мозгов.
«Мне совершенно не на что жаловаться…»
Баллард уже скатала «кожу» до пояса. Как раз под левой грудью в ребрах видна розетка электролизного устройства.
Кларк рассеянно разглядывает дырчатый кружок, вставленный в кожу Баллард. «Через него в нас входит океан, — вспоминает она. Давно усвоенные сведения здесь приобретают новый смысл. — Мы всасываем его в себя, обчищаем на кислород и сплевываем обратно».
Колющее онемение распространяется, перетекает из плеча в шею и грудь. Кларк слегка встряхивает головой, чтобы прочистить мозги.
И вдруг бессильно приваливается к переборке.
«Шок! Или я теряю сознание?»
— Я хочу сказать… — Баллард резко замолкает, озабоченно глядит на Кларк. — Господи, Лени, ты ужасно выглядишь. Почему ты сказала, что все в порядке, когда совсем не все в порядке?
Иголочки добрались уже до основания черепа. Кларк усилием воли разгоняет их.
— Все… в порядке, — говорит она. — Ничего не сломано. Обычные синяки.
— Чушь! Снимай-ка «кожу».
Кларк с усилием выпрямляется. Онемение чуточку отступает.
— Ничего такого, с чем бы я сама не справилась.
«Только не трогай меня. Пожалуйста, не трогай».
Баллард молча делает шаг к ней и распечатывает герметичный шов у нее на плече. Скатывает вниз материю и открывает уродливый багровый синяк. Смотрит на Кларк, подняв бровь.
— Обычный синяк, — повторяет та. — Я сама все сделаю. Хотя спасибо, конечно, — она отстраняется от заботливых рук Баллард.
Баллард внимательно смотрит на нее и чуть заметно улыбается.
— Лени, — говорит она, — стыдиться тут нечего.
— Это насчет чего?
— Ну, ты знаешь. Что мне пришлось тебя выручать. Что ты растерялась, когда эта тварь на тебя набросилась. Вполне объяснимо. Большинству людей нужно время, чтобы привыкнуть к новому. Я просто из удачливых, вот и все.
«Верно. Тебе всегда во всем везло, да? Знаю я таких, как ты, Баллард, вам всегда все удавалось…»
— Тебе совершенно нечего стыдиться, — заверяет ее Баллард.
— Я и не стыжусь, — отвечает Кларк искренне.
В ней вообще осталось не так уж много чувств. Только это покалывание. И напряжение. И смутное удивление, что она все еще жива.
Переборка покрыта каплями влаги.
Глубина за бортом касается ее ледяными ладонями, и Кларк, сидя внутри, смотрит, как собираются на металле и скатываются вниз бусины атмосферной влаги. Она, выпрямившись, сидит на койке под тусклым флуоресцентным светильником. До любой стены рукой можно дотянуться не вставая. Слишком низкий потолок. Слишком тесная комната. Ей кажется, что океан стискивает станцию, зажимая ее внутри.
И ничего нельзя сделать, остается только ждать…
Обезболивающая мазь покрывает синяк теплой ласковой пленкой. Кларк умело ощупывает поврежденное плечо пальцами. Диагностер в медицинском отсеке обработал ее на совесть. В этот раз ей повезло: кости целы, кожный покров не нарушен. Она снова затягивается в свою «кожу», скрывая синяки.
Кларк ерзает на матрасе, поворачиваясь лицом к внутренней стене. Отражение смотрит на нее глазами из матового стекла. Она разглядывает отражение, восхищаясь его способностью отзываться на каждое ее движение. Тело и призрак движутся как единое целое — замаскированные тела, бесстрастные лица.
«Это я, — размышляет она. — Вот так я теперь выгляжу, — она пытается разгадать, что скрывается за стеклянным фасадом. — Я скучаю, или злюсь, или волнуюсь? Разве угадаешь, когда глаза скрыты за матовыми линзами? — она не видит ни следа вечно таящегося в ней напряжения. — Может, я завизжать готова от ужаса, — думает она. — Может, я там внутри бешусь как черт, но под этой „кожей“ никто не заметит».
Она склоняется вперед. Отражение подается навстречу. Они смотрят друг другу в глаза: белизна против белизны, лед против льда. На миг они почти забывают о непрестанной войне «Биб» с давлением. На миг они не ощущают охватившего их одиночества клаустрофобии.
«Сколько раз, — вспоминает Кларк, — я мечтала о таких вот мертвых глазах?»
Коридорчик у ее каюты зажат в тесноте внутренностей «Биб». Кларк едва не упирается макушкой в потолок. Всего несколько шагов — и она в кают-компании.
Баллард, переодевшаяся в безрукавку, сидит за библиотечным терминалом.
— Рахитики, — говорит она.
— Что?
— Здешним рыбам недостает микроэлементов. Они страдают от авитаминозов. Гниют заживо. Это пустяки, что они такие свирепые. Стоит им цапнуть покрепче, и они обломают о нас зубы.
Кларк тычет пальцем в кнопку пищевого процессора; машина отвечает ей коротким ворчанием.
— Я думала, в Разломе полно еды. Оттого они и вырастают такими большими.
— Еды достаточно. Не хватает качества.
Из процессора на тарелку Кларк выползает малосъедобная на вид слизь и растекается жидкой лепешкой. Она с отвращением разглядывает свою порцию.
«Как я их понимаю!»
— Ты и есть будешь в снаряжении? — спрашивает Баллард, когда Кларк переносит тарелку к столу.
Кларк моргает:
— Да, а что?
— Да ничего. Просто, знаешь ли, приятно было бы видеть глаза собеседницы.
— Извини, я могу их снять, если тебе…
— Да нет, пустяки. Переживу, — Баллард закрывает библиотечный экран и усаживается напротив Кларк. — Ну, как тебе здесь нравится?
Кларк пожимает плечами и продолжает есть.
— Я так рада, что мы здесь всего на три месяца, — говорит Баллард. — Со временем все это наверняка достанет.
— Могло быть хуже.
— О, я и не жалуюсь. Я ведь сама искала трудностей, хотела испытать себя. А ты?
— Я?
— Что тебя сюда привело? Чего ты искала?
Кларк отвечает не сразу.
— Вообще-то, не знаю, — произносит она наконец. — Наверно, места, где меня оставят в покое.
Баллард смотрит на нее. Кларк отвечает ей непроницаемым взглядом.
— Ну, тогда я тебя оставлю, — говорит Баллард вежливо. Кларк смотрит, как она уходит по коридору. Слушает, как закрывается за ней дверь каюты.
«Брось это, Баллард, — думает она. — Я не из тех, кого тебе приятно было бы узнать поближе».
Скоро начало утренней вахты. Пищевой процессор, как всегда, неохотно выдает Кларк завтрак. Баллард в отсеке связи как раз положила трубку. Вот она уже появляется в дверях кают-компании.
— Из управления сообщают… — она перебивает себя: — У тебя голубые глаза!
Кларк слабо улыбается:
— Ты их и раньше видела.
— Знаю. Просто от неожиданности. Давно я не видела тебя без линз.
Кларк садится к столу.
— Так что сообщили из управления?
— Мы выдерживаем расписание. Остальная команда спускается через три недели. На четвертую нас подключают, — она садится напротив Кларк. — Не совсем понимаю, почему нас не подключают уже сейчас.
— Наверно, хотят убедиться, что все работает как надо.
— А все-таки шесть месяцев работы вхолостую — это слишком много. Казалось бы, они должны торопиться запустить геотермальную программу как можно скорее, особенно после того, что случилось.
«После того, как растворились в магме Лепра и Уиншир…»
— И еще одно, — добавляет Баллард. — Я не сумела связаться с «Пиккардом».
Кларк поднимает взгляд. Станция «Пиккард» стоит на якоре Галапагосского Разлома: не самая безопасная гавань.
— Ты знакома с той парой? — спрашивает Баллард. — Там Кен Любин и Лана Чанг.
Кларк качает головой.
— Когда я прибыла, они уже закончили подготовку. Я, кроме тебя, никого из разломников не знаю.
— Симпатичные люди. Я решила им позвонить, спросить, как дела на «Пиккарде», но никто не ответил.
— Неполадки на линии?
— Они говорят, скорее всего, что-то в этом роде. Ничего серьезного. Они спускают батискаф, проверят…
«Может, в океанском дне открылась пропасть и проглотила их целиком, — думает Кларк. — Или в корпусе нашлось слабое место, достаточно одной ненадежной пластины…»
В глубине конструкции «Биб» что-то скрипит. Кларк озирается по сторонам. Кажется, пока она отвлеклась, стены сдвинулись еще тесней.
— Иногда, — признается она, — я жалею, что на «Биб» поддерживают обычное давление. Лучше бы нас накачали до забортного. Чтобы снять нагрузку на корпус.
Баллард улыбается:
— Что ты! Неужели тебе охота потом просидеть три месяца в декомпрессионной камере?
Из отсека управления доносится писк: какой-то механизм требует внимания.
— Сейсмическая активность. Очень мило!
Баллард скрывается в рубке. Кларк идет за ней.
По экрану змеится желтая линия. Она похожа на ЭЭГ человека, которого мучат кошмары.
— Надевай свои глазки, Кларк, — говорит ей Баллард. — Горловина зашевелилась.
Еще от самой станции они слышат зловещее, похожее на треск разрядов шипение со стороны Горловины. Кларк плывет позади Баллард, придерживаясь одной рукой за направляющий трос. В отдаленном свечении, отмечающем цель их движения, что-то не так. Изменился цвет. Он рябит.
Они вплывают в светящийся нимб и видят, в чем дело. Горловина охвачена пламенем.
Сапфировое свечение разрядов пробегает по всем генераторам. На дальнем конце площадки, почти невидимый из-за расстояния, из темноты вырывается дымный смерч.
Его шум заполняет собой пучину. Стоит Кларк закрыть на мгновение глаза, и ей слышатся трещотки гремучих змей.
Баллард перекрикивает шипение:
— Господи, не должно здесь такого быть!
Кларк смотрит на термистор. Показания так и мелькают: температура воды сменяется за секунды от четырех до тридцати восьми и обратно. Их толкают и тянут во все стороны сразу мириады беспорядочных подводных течений.
— Откуда этот свет? — кричит напарнице Кларк.
— Не знаю! Думаю, биолюминесценция! Теплолюбивые бактерии.
Совершенно неожиданно все прекращается. Океан снова тих. Светящиеся паутинки тускло пробегают по металлу и пропадают. Смерч вдали со вздохом распадается на десяток недолговечных пыльных чертиков.
Черная сажа медленно оседает в медно-красном свете.
— Фумарола, — слышен во внезапной тишине голос Баллард. — Очень большая.
Они плывут к месту прорыва. В дне видна свежая рана, расселина в несколько метров длиной между двумя генераторами.
— Этого они не предусмотрели, — замечает Баллард. — Трубили, что место для рабочей площадки выбрано совершенно устойчивое.
— В Разломе не бывает ничего устойчивого, — возражает Кларк. «А если бы было, нам нечего было бы здесь делать».
Баллард, переплыв щель, рассматривает датчики генератора.
— Ну, если им верить, здесь все в порядке! — кричит она через плечо, заглянув внутрь. — Постой, дай я подключу эту цепь…
Кларк, нащупав один из цилиндрических датчиков, подвешенных к поясу, заглядывает в расселину. «Я бы вполне пролезла», — прикидывает она.
И пролезает.
— Повезло нам, — рассуждает над ней Баллард. — И второй тоже в порядке. Нет, погоди, во втором охладительная трубка забита, но это мелочи. Резервная система справится, а потом… Вылезай сейчас же!
Кларк выглядывает снизу, придерживая одной рукой установленный ею датчик. Лицо Баллард смотрит на нее, как в дымовую трубу.
— Ты с ума сошла! — кричит она. — Это же действующий гейзер!
Кларк снова заглядывает вниз, в глубину. Стены расселины изгибаются, скрывая отверстие блеском свежих каменных сколов.
— Нам, — говорит Кларк, — необходимы температурные данные изнутри устья.
— Вылезай оттуда. Если он снова рванет, тебя поджарит заживо!
«Это он может», — мысленно соглашается Кларк.
— Он же только что выплеснулся, — отзывается она. — Ему нужно время, чтобы снова собраться с силами.
Она поворачивает головку датчика; крошечный взрыватель проделывает выбоину в скале и надежно закрепляет цилиндрик.
— Вылезай, я сказала!
— Одну секунду.
Кларк включает датчик и отталкивается ногой. Как только она появляется над расселиной, Баллард хватает ее под мышки и оттаскивает подальше от гейзера.
Кларк напрягается всем телом, вырывается из ее рук.
— Нет… — «Не трогай меня!» И, опомнившись: — Все в порядке, я вылезла. Не надо тебе…
— Дальше, — Баллард отплывает вперед. — Вон туда.
Они уже на краю освещенного участка, между залитой светом Горловиной и чернотой снаружи. Только теперь Баллард оборачивается к Кларк:
— Ты что, из ума выжила? Что, трудно было смотаться на «Биб» за автоматом? Установили бы дистанционно!
Кларк не отвечает. Она видит, как что-то приближается к Баллард со спины.
— Оглянись, — говорит она.
Обернувшись, Баллард видит скользящего к ним глубоководного угря. Он извивается в воде беззвучно, как бурая струйка дыма, и конца ему не видно. Из темноты уже показалось несколько метров змеевидного тела, но Кларк все еще не различает хвоста.
Баллард достает нож. Кларк, помедлив, повторяет ее движение.
Челюсть угря откидывается гигантским зубчатым ковшом. Баллард, подняв нож, делает движение ему навстречу. Кларк удерживает ее:
— Подожди минуту. Он не нападает.
До пасти угря осталось не больше десятка метров. Теперь из сумрака показывается и хвост.
— Чокнутая! — Баллард, не отрывая взгляда от чудовища, отстраняется от протянутой к ней руки.
— Может, он не голоден, — говорит Кларк.
Ей уже видны глаза: два крошечных немигающих огонька на конце рыла.
— Они всегда голодны. Ты что, проспала лекцию?
Угорь закрывает пасть и обходит их. Тело выгибается над головами огромной аркой. Потом он поворачивает голову назад и открывает пасть.
— К черту! — кричит Баллард и нападает.
Первый же удар вспарывает бок чудовища метровой раной. Угорь мгновение разглядывает Баллард, словно остолбенев от удивления. Потом мучительно содрогается.
Кларк, не двигаясь, наблюдает со стороны.
«Почему бы ей не оставить его в покое? Отчего ей всегда не терпится доказать, что она лучше всех?»
Баллард наносит второй удар — на сей раз по большому вздутию посредине тела, видимо, заменяющему твари брюхо.
Она открывает выход из него, и из прорези вываливаются две большие рыбы-змеи и еще какое-то нелепое существо, неизвестное Кларк. Одна рыба-змея еще жива и очень зла. Она цапает зубами первое, что оказывается перед ней.
Баллард. Сзади.
— Лени!
Нож Баллард наносит резкие удары. Рыбина распадается на части, но челюсти ее не размыкаются. Бьющийся в агонии угорь задевает Баллард, и та кубарем летит на дно.
Кларк наконец начинает двигаться.
Угорь опять налетает на Баллард. Кларк подныривает под него и за руку оттаскивает напарницу подальше от судорожно сжимающихся колец.
Баллард безостановочно втыкает и снова вскидывает нож. От рыбы-змеи остались жалкие клочья, уцелела одна голова с жабрами, но зубы держат все так же цепко. Баллард пытается извернуться назад, но до головы ей не дотянуться. Кларк заходит сзади и берет рыбью голову в руки. Глаза злобно и бессмысленно пялятся на нее.
— Добей ее! — визжит Баллард. — Ради бога, чего ты ждешь?
Кларк, зажмурившись, сжимает кулак. Череп лопается в руке, как пластмассовый мячик. Тишина.
Чуть погодя она открывает глаза. Угорь исчез, удрал во тьму, чтобы там залечить раны или умереть. Но Баллард никуда не делась, и она очень сердита.
— Что с тобой такое? — возмущается она.
Кларк разжимает ладонь. Кусочки кости и студенистая плоть всплывают над ее пальцами.
— Тебе полагается прикрывать мне спину! Что за странная пассивность?
— Извини. — «Иногда это помогает». Баллард ощупывает себе спину.
— Мне холодно. Она, кажется, прокусила мне «кожу». Кларк заплывает ей за спину и присматривается.
— Да, пара проколов. А в остальном ты как? Ничего не сломала?
— Она прокусила «кожу», — рассуждает Баллард сама с собой, — и этот угорь мог… — она оборачивается к Кларк, и в ее голосе, как бы он ни был искажен, явственно слышатся страх и неуверенность. — Меня же могли убить. Я могла погибнуть!
На миг Кларк чудится, что Баллард предстала перед ней неприкрытая линзами, второй кожей и самоуверенностью. И все ее слабости оказались на виду, подобные тонкой паутине трещин.
«Значит, и тебя можно достать, Баллард. Не все тебе забавы да игрушки. Теперь будешь знать. Больно, да?»
В глубине ее души загорается искорка сочувствия.
— Все в порядке, — говорит Кларк. — Понимаешь, Жаннет, это…
— Идиотка! — шипит Баллард. Она щурится на Кларк, как злобная слепая старуха. — Плавает тут как ни в чем не бывало! Это из-за тебя!
Но Кларк уже снова настороже. Миг слабости миновал, и как раз вовремя.
«Это не просто злость, — думает она. — И не минутная вспышка. Я ей не нравлюсь. Вовсе я ей не нравлюсь.
И никогда не нравилась».
Станция «Биб» парит над морским дном на причальном канате. Серая, как пушечный металл, планета со светящимся прожекторами экватором. На южном полюсе — шлюз для подводных пловцов, на северном — причальный док для батискафов. Между ними крепления и якорные канаты, трубки и кабели, металлическая броня и Лени Кларк.
Она выполняет рядовой визуальный осмотр корпуса: стандартная еженедельная процедура. Баллард внутри, проверяет оборудование отсека связи. Это не слишком соответствует духу командной взаимопомощи, но Кларк так удобнее. В последнюю пару дней отношения между ними укладываются в границы вежливости, временами Баллард даже возвращается к своему фирменному дружелюбию, но чем больше времени они проводят вместе, тем напряженнее становится атмосфера. Кларк уверена, что рано или поздно кто-нибудь да сорвется.
К тому же здесь, в пустоте, одиночество так естественно.
Она проверяет стык кабеля, когда на свет выныривает морской черт, длиной около двух метров и очень голодный. Он, разинув пасть, бросается прямиком к прожектору на корпусе. Несколько зубов обламываются о хрустальный колпак. Морской черт корчится, задевая корпус хвостом, и уплывает, скрывается в темноте.
Кларк как зачарованная провожает его взглядом. Морской черт, отплыв в темноту, где его почти не видно, мечется взад и вперед и вдруг нападает снова.
Прожектор легко отражает атаку. Гораздо больше страдает сам агрессор. Огонек на конце «удочки» — червеобразного выроста спинного плавника — яростно вспыхивает.
Рыба снова и снова бьется о прожектор, пока наконец не опускается без сил на илистое дно.
— Лени? С тобой все в порядке?
Кларк ощущает слова как жужжание под подбородком. Она нашаривает переключатель связи.
— Я в порядке.
— Снаружи донеслись какие-то звуки, — объясняет Баллард. — Я просто хотела убедиться…
— Я в порядке, — повторяет Кларк. — Просто тут одна рыбина пыталась откусить прожектор.
— Пора бы им поумнеть, верно?
— Наверно, пора, но это вряд ли. Ладно, до скорого.
— Слушай…
Кларк выключает приемник.
Бедная глупая рыбина. Сколько тысячелетий им понадобилось, чтобы уразуметь, что свет означает пищу? И сколько должна провисеть здесь «Биб», пока они догадаются, что к электрическому свету это не относится?
«Нам бы выключить освещение. Может, тогда они оставят нас в покое».
Она отворачивается от электрического нимба «Биб». Как много здесь черноты. Так много, что больно глазам. Интересно, насколько далеко можно заплыть в эту пустоту без фонаря и сонара, чтобы оставался шанс вернуться?
Кларк гасит свой налобный фонарь. Ночь придвигается чуточку ближе, но огни «Биб» отгоняют ее. Кларк поворачивается так, чтобы оказаться лицом к лицу с темнотой. Она по-паучьи приседает на корпусе станции.
И отталкивается от него.
Темнота обнимает ее. Кларк плывет, не оглядываясь, пока не устают ноги. Она понятия не имеет, далеко ли станция.
Должно быть, в световых годах отсюда. Океан полон звезд.
Позади самое яркое сияние — рваное желтое солнце станции. В противоположной стороне угадывается Горловина, далекий рассвет над горизонтом.
А со всех сторон темноту прокалывают точки живых созвездий. Вон там — цепочка голубых жемчужин: интимное приглашение, мигающее с двухсекундным интервалом. А там что-то вспыхнуло, оставив фантомный блик на сетчатке, и скрылось в темноте, воспользовавшись мгновением ее слепоты. Рядом в течении лениво извивается поддельный червяк, невидимая леска тянется к пасти какого-то хищника.
Как же их много!
Вода вдруг вздрагивает, словно мимо метнулось какое-то крупное создание. Восторженный трепет пронизывает все тело Кларк.
«Оно меня едва не задело, — думает она. — Хотела бы я знать, кто это был?»
Разлом полон ненасытных чудовищ. Сколько бы они ни съели, эластичные животы и неутомимые челюсти требуют все новой добычи. Хищные карлики атакуют гигантов вдвое крупнее себя и, случается, побеждают. Глубина — как пустыня: здесь не приходится дожидаться, пока повезет еще больше.
Впрочем, и в пустыне встречаются оазисы, и глубоководные охотники иной раз натыкаются на них. Они обнаруживают изобильный, хотя и малопитательный разлом и обжираются, их потомки становятся все крупнее, раздуваются пузырями на хрупких скелетиках.
«У меня свет не горел, и оно меня не тронуло. Интересно…»
Она включает фонарь. Все вокруг на миг расплывается, но линзы почти мгновенно фокусируют изображение. Океан опять отгорожен черным непроницаемым занавесом. Вокруг не видно никаких кошмаров. Куда ни направишь луч фонаря — только пустая вода.
Она выключает свет. Мгновение полной темноты, пока линзы перестраиваются. И снова вспыхивают звезды.
«Какие они красивые…» Лени Кларк отдыхает на дне океана, любуясь искрящейся над ней бездной. Она с трудом сдерживает смех при мысли, что здесь, в трех тысячах метров от ближайшего солнечного луча, темно только тогда, когда горит свет.
— Что за чертовщина с тобой творится! Ты хоть понимаешь, что тебя не было три часа? Почему ты не отвечала?
Кларк наклоняется, чтобы снять ласты.
— Наверное, потому что приемник был отключен, — признается она. — Я… Погоди, сколько, ты сказала?..
— Наверное?! Ты, видно, забыла, что нам вбивали в голову насчет техники безопасности? Приемник должен быть включен от момента выхода до возвращения!
— Ты сказала: три часа? 
— Я даже выйти за тобой не могла! Не могла нащупать тебя сонаром! Мне только и оставалось — сидеть здесь и надеяться, что ты объявишься!
Ей-то казалось, что она всего на несколько секунд сбежала во мрак. Кларк поднимается в кают-компанию. Ей почему-то вдруг становится холодно.
— Где ты была, Лени? — упорно твердит Баллард, входя следом за ней. В ее голосе Кларк слышатся почти неуловимые жалобные нотки.
— Я… должно быть, на дне, — отвечает она. — Поэтому сонар и не мог меня нащупать. Я далеко не отходила. — «Неужели я заснула? Что я делала эти три часа?» — Я просто… побродила вокруг. Не уследила за временем. Извини.
— Этого мало. Не делай так больше.
Короткая пауза. Они слышат знакомый удар плоти о металл.
— Господи! — вскрикивает Баллард. — Я сейчас же выключаю наружное освещение!
За время, которое ей нужно, чтобы добраться до отсека управления, существо за бортом успевает еще дважды удариться о корпус. Потом доносятся два щелчка кнопок.
Баллард выходит из рубки.
— Ну вот. Теперь мы невидимы.
Удар. И еще удар.
— Кажется, не совсем, — говорит Кларк.
Баллард стоит посреди кают-компании, прислушиваясь к ритму ударов.
— На сонаре их не видно, — шепчет она. — Я иногда, когда их слышу, переключаю его на минимальную дальность. Но он смотрит сквозь них.
— Нет газовых пузырей. Поэтому нет и эха.
— Нас он отлично различает, как правило. А этих тварей — нет. Их не найти, ни на каком уровне разрешения. Они как призраки.
— Они не призраки, — Кларк машинально подсчитывает удары: восемь… девять…
Баллард поворачивается к ней.
— «Пиккард» закрыли, — говорит она, и голос у нее тонкий и неестественный.
— Что?
— Из Центра сообщили, что из-за технических неполадок. Но у меня есть приятель в штате. Я ему позвонила, пока тебя не было. Он сказал: Лана в больнице. И у меня сложилось впечатление… — Баллард качает головой, — …что Кен Любин что-то там натворил. Думаю, может, он на нее напал.
Три тяжелых удара о корпус следуют один за другим. Кларк чувствует на себе взгляд Баллард. Молчание затягивается.
— А может, и нет, — говорит Баллард. — Мы ведь проходили все эти психологические тесты. Будь у него склонность к насилию, ее бы распознали прежде, чем допускать его к спуску.
Кларк разглядывает ее и прислушивается к ударам тяжелого кулака.
— А может… может, Разлом их как-то изменил. Может, они недооценили давление, под которым мы здесь оказываемся. В некотором смысле, — Баллард выдавливает из себя слабенькую улыбку. — Понимаешь, не столько материальная опасность, сколько эмоциональная напряженность. Во всем. Выход за выходом, с тобой что-то происходит. Морская вода в груди. Часы без дыхания. Это все равно что… жить с остановившимся сердцем.
Она поднимает голову к потолку. Удары становятся слабее, реже.
— Снаружи не так уж плохо, — замечает Кларк. «По крайней мере там тебя не раздавит. Не приходится бояться, что какая-нибудь пластина не выдержит…»
— И по-моему, мы меняемся не мгновенно. Изменения проникают в нас постепенно, прокрадываются мало-помалу. И в один прекрасный день ты просыпаешься изменившейся. Ты стала другой, но не заметила, как это случилось. Как Кен Любин.
Она смотрит на Кларк и добавляет гораздо тише:
— И как ты.
— Как я, — Кларк прокручивает сказанное напарницей в голове, дожидается собственной реакции. Но не находит в себе никаких чувств, кроме безразличия. — Думаю, тебе не стоит особенно беспокоиться. У меня нет склонности к насилию.
— Знаю. Я не за себя опасаюсь, Лени. Я беспокоюсь о тебе.
Кларк молча рассматривает ее из-за своих надежных бесстрастных линз.
— Ты изменилась за то время, что мы провели здесь внизу, — говорит Баллард. — Ты отдаляешься от меня, ты подвергаешь себя ненужному риску. Я не могу понять, что именно с тобой происходит. Можно подумать, что ты ищешь смерти!
— Не ищу, — говорит Кларк и пытается сменить тему: — Лана Чанг поправится?
Баллард пристально изучает ее лицо. Намек она поняла.
— Не знаю. Не знаю никаких подробностей.
Кларк ощущает, как что-то в ней затягивается в узел.
— Интересно, — бормочет она, — что она сделала, чтобы довести его до этого?
Баллард смотрит на нее разинув рот.
— Что она  сделала? Просто не верю своим ушам!
— Я только подумала…
— Знаю я, что ты подумала!
Удары снаружи прекратились. Баллард не расслабляется. Она стоит, съежившись в этой странной балахонистой одежде, которую носят сухопутные, и смотрит вверх, словно ожидая нового удара. И переводит взгляд на Кларк.
— Лени, ты ведь знаешь, я не люблю напоминать, что я здесь главная, но твое поведение опасно для нас обеих. Мне кажется, жизнь на станции серьезно повлияла на тебя. Я надеюсь, что ты еще можешь вернуться в норму, честно, надеюсь. В противном случае я бы немедленно рекомендовала тебя заменить.
Кларк смотрит в спину уходящей напарнице. «Ты лжешь, — догадывается она. — Ты до смерти перепугана, и вовсе не тем, что изменилась я.
Ты сама изменилась».
Изменения на дне океана Кларк обнаруживает спустя пять часов после события.
«Мы спим, а земля движется, — думает она, разглядывая топографичесую схему на экране, — и в следующий раз, а может быть, через раз что-нибудь сдвинется прямо под нами.
Интересно, успею я что-нибудь почувствовать?»
Она оборачивается на звук за спиной. Баллард стоит в кают-компании. Она чуть покачивается. Ее лицо выглядит как-то неестественно из-за уродливых концентрических кругов в глазах и темных впадин вокруг. Ничем не прикрытые глаза кажутся Кларк чужеродными.
— Подвижки на дне, — сообщает Кларк. — Образовался новый выступ в двухстах метрах к западу.
— Странно. Я ничего не почувствовала.
— Это было пять часов назад. Ты спала.
Баллард резко вскидывает голову. Кларк разглядывает ее осунувшееся лицо с резкими морщинами. «А если подумать, — соображает она, — пожалуй что не спала».
— Я… я бы проснулась, — говорит Баллард. Она протискивается мимо Кларк и разглядывает экран.
— Высота два метра, длина двенадцать, — читает показания датчиков Кларк.
Баллард не откликается. Она нажимает клавиши команд; топографическая схема растворяется, сменяясь колонкой цифр.
— Я так и думала, — говорит она. — За последние сорок два часа серьезной сейсмической активности не наблюдалось.
— Сонар не врет, — возражает Кларк.
— Как и сейсмограф, — отвечает Баллард.
Короткая пауза. Для подобных случаев разработана стандартная процедура, и обеим известно, в чем она состоит.
— Надо проверить, — говорит Кларк. Баллард кивает:
— Минутку, я только переоденусь.
Они прозвали эту штуку «каракатицей»: это реактивный цилиндр примерно полуметровой длины с прожектором спереди и с чем-то вроде дышла сзади. Кларк плывет ниже станции и выше морского дна, придерживая его одной рукой. В другой у нее зажат сонарный пистолет. Она указывает дулом в темноту: ультразвуковые импульсы обшаривают ночь, помогая ей ориентироваться.
— Туда, — она указывает рукой.
Баллард верхом на дышле собственной «каракатицы» протискивается в шлюз. Машина быстро уносит ее вперед. Кларк, выждав немного, следует за ней. Последней движется третья «каракатица», нагруженная нейлоновым мешком с набором датчиков. Баллард несется чуть ли не на полной скорости. Налобный фонарь вместе с прожектором «каракатицы» лучами маяков пронзает толщу воды. Кларк, не включая своего освещения, догоняет напарницу на полпути к цели. Несколько метров они бок о бок плывут над илистым дном.
— Ты свет не зажгла, — говорит Баллард.
— Он нам не нужен. Сонар работает и в темноте.
— Тебе просто нравится нарушать правила!
— Здешние рыбы бросаются на все, что светится…
— Включи фонарь. Это приказ.
Кларк не отзывается. Она наблюдает за движущимися рядом с ней огнями. «Каракатица» дает ровный сильный луч. Налобный фонарь при каждом повороте головы описывает в воде неровную дугу.
— Я тебе сказала, — начинает Баллард, — включи… Господи!
Это всего на мгновение мелькает в луче ее фонаря. Баллард тут же отворачивает лицо, и видение скрывается во мраке. И возникает снова, освещенное ровным сильным светом «каракатицы».
Глубина ухмыляется им, ощерив зубы.
Края пасти уходят за пределы луча. Заостренные зубы в ладонь длиной никак не назовешь хрупкими.
Баллард, придушенно вскрикнув, ныряет в ил. Бентосная слизь вскипает вокруг нее мутным облаком; она скрывается в вихре трупиков планктонной живности.
Кларк замирает и продолжает наблюдать. Она не сводит взгляда с угрожающей ухмылки. Тело у нее словно током заряжено, никогда она не ощущала себя так отчетливо. Каждый нерв горит огнем и одновременно объят холодом. Она в ужасе.
И в то же время каким-то образом полностью владеет собой. Пока покинутая «каракатица» Баллард замедляет ход и останавливается, Кларк размышляет над этим парадоксом. Прожектор замирает в каких-нибудь метрах от бесконечного ряда зубов. Кларк дивится ясности собственной мысли, между тем как третья «каракатица» с грузом датчиков, снизив скорость, останавливается рядом с первой.
Ухмылка даже не дрогнула в двойном луче. Тогда Кларк поднимает свой сонар и стреляет. «Мы на месте, — соображает она, считывая показания. — Тот самый выступ».
Она подплывает поближе. Улыбка, загадочная и завораживающая, все так же висит в пустоте. Теперь ей видны обломки кости у корней зубов, лохмотья разложившегося мяса, висящие на деснах.
Она разворачивается и отступает. Облачко над дном почти улеглось.
— Баллард, — окликает она своим синтетическим голосом. Нет ответа.
Кларк вслепую шарит рукой в иле, пока не нащупывает что-то теплое и дрожащее. Дно взрывается ей в лицо.
Баллард кометой взлетает из илистой подстилки, волоча за собой грязный хвост. Из мути показывается рука, сжимающая блестящий на свету предмет. Кларк видит нож, но увернуться уже не успевает: лезвие вспарывает «кожу», и ребра обжигает огнем. Баллард замахивается второй раз. Теперь Кларк успевает перехватить руку с ножом, выворачивает и отталкивает ее от себя. Баллард кувырком отлетает в сторону.
— Это же я! — орет Кларк.
«Кожа» превращает ее голос в звонкую вибрацию. Баллард упрямо поднимается: белые невидящие глаза, нож в руке.
Кларк вскидывает ладони.
— Все в порядке. Там ничего нет. Оно мертвое!
Баллард останавливается, уставившись на Кларк. Медленно поворачивается к «каракатицам», освещающим зубастую улыбку. И напрягается всем телом.
— Что-то вроде кита, — говорит Кларк. — Давно мертвый.
— А… кит! — произносит Баллард. Ее бьет дрожь. «Тут нечего стыдиться», — почти готова сказать Кларк.
Но не говорит. Она только протягивает руку и легонько трогает Баллард за плечо. «Так ли это делается?» — сомневается она.
Баллард дергается как ужаленная.
«Наверно, не так».
— Э, Жаннет… — начинает Кларк.
Баллард машет дрожащей рукой, прерывая ее.
— Все в порядке. Я хочу… Наверно, нам теперь лучше вернуться, правда?
— Конечно, — говорит Кларк, но она этого не думает. Она с удовольствием осталась бы здесь на весь день.
Баллард опять в библиотеке. Она оборачивается на шаги Кларк и как бы невзначай прикрывает ладонью светящуюся клавиатуру: экран гаснет прежде, чем Кларк успевает разобрать хотя бы слово.
— Это был клюворыл, — сообщает Баллард. — Очень редкое животное. И они не погружаются на такие глубины.
Кларк слушает без особого интереса.
— Должно быть, он погиб и сгнил ближе к поверхности, а потом уже затонул, — чуть повышает голос Баллард. Украдкой она посматривает на что-то в дальнем конце помещения. — Хотела бы я знать, какова вероятность подобного события?
— Что?
— Я имею в виду, чтобы в целом океане такое большое животное свалилось с неба в нескольких сотнях метров от нас. Думаю, это маловероятно.
— Да… наверное, — Кларк тянется к клавишам и освещает экран. Половина его заполнена мягко мерцающим текстом. На второй медленно поворачивается изображение сложной молекулы.
— Что это у тебя? — спрашивает Кларк.
Баллард снова бросает опасливый взгляд в дальний конец кают-компании.
— Просто старая статья по биопсихологии. Нашлась в файлах. Я ее просматривала. Когда-то интересовалась этими вопросами.
Кларк смотрит на нее.
— Угу.
Наклонившись ближе, рассматривает изображение. Сплошная биохимия. Она не понимает ни слова, кроме подписи под схемой.
Она читает вслух:
— «Истинное счастье».
— Ага… Трициклоиды с четырьмя боковыми цепочками, — Баллард указывает на экран. — Когда ты счастлива, по-настоящему счастлива, это от них.
— Давно это обнаружили?
— Не знаю. Статья очень старая.
Кларк разглядывает вращающуюся модель. Почему-то вид молекулы тревожит ее. Плавает тут над этим глупым заголовком и внушает ей что-то, чего ей вовсе не хочется знать.
«Ты прочитана, — твердит она. — Ты — просто механизм. Химия и электрические импульсы. Все, что тебя составляет, каждая мечта, любое действие — все это сводится к какому-нибудь разряду или… как там она сказала… трициклоиду с боковыми цепочками».
— Вранье это, — бормочет она. «А то бы они умели нас починить, когда мы ломаемся».
— Прости? — переспрашивает Баллард.
— Они считают нас просто… мягкими компьютерами. С лицами.
Баллард закрывает файл.
— Так и есть, — говорит она. — А иные и лица теряют.
Кларк замечает подколку, но не обижается. Она выпрямляется и отходит к трапу.
— Ты куда собралась? Опять наружу? — интересуется Баллард.
— Моя смена еще не кончилась. Я хотела прочистить вторую трубу.
— Поздновато уже начинать, Лени, — возражает Баллард. — До конца дня ты и половины работы не сделаешь.
Она снова стреляет глазами. На сей раз Кларк замечает, куда направлен ее взгляд: к зеркальной стене.
Она не видит в ней ничего особенно интересного.
— Поработаю сверхурочно.
Кларк хватается за перила и спускает ногу на первую ступеньку.
— Лени, — начинает Баллард, и Кларк слышит дрожь в ее голосе. Она оборачивается, но напарница направляется к отсеку связи. — Понимаешь, я не смогу с тобой выйти, — говорит она. — У меня очередная телеметрия в самом разгаре.
— Ну и отлично, — говорит Кларк.
Она ощущает копящееся напряжение. «Биб» снова съеживается вокруг нее. Она спускается вниз.
— Ты уверена, что не против выйти в одиночку? Может, подождешь до завтра?
— Нет, я вовсе не против.
— Ну, тогда не забывай проверять, включена ли связь. Я не хочу тебя снова потерять…
Кларк уже в шлюзовой. Она забирается в шлюз и проходит привычный ритуал. Ей больше не кажется, что она тонет. Она рождается заново.
В темноте ее будит плач.
Несколько минут она лежит, растерявшись и не зная, как поступить. Всхлипы доносятся со всех сторон — они негромкие, но в гулко резонирующей скорлупе «Биб» кажутся вездесущими. Больше ничего не слышно, кроме стука ее собственного сердца.
Она испугана. И сама не знает, чего боится. Но ей хотелось бы, чтобы звуки пропали.
Кларк скатывается с койки и нашаривает замок переборки. Стена раздвигается, открывая полутемный коридор: слабый свет доходит из освещенной кают-компании в одной стороне. Плач слышится с другой стороны, там темно. Она идет на звук сквозь заросли труб и проводов.
Каюта Баллард. Открыта. Изумрудные датчики перемигиваются в темноте, так что видны очертания скорчившегося на койке тела.
— Баллард, — тихонько зовет Кларк. Входить ей не хочется.
Тень шевелится, кажется, смотрит на нее.
— Зачем ты скрываешь? — умоляюще говорит она. Кларк хмурится в темноте.
— Что скрываю?
— Сама знаешь! Как… как тебе страшно!
— Страшно?
— Быть здесь, застрять на дне кошмарного черного океана…
— Не понимаю, — шепчет Кларк.
В ней снова поднимает голову клаустрофобия. Баллард насмешливо фыркает, но смешок кажется вымученным.
— О, еще как понимаешь! Ты думаешь, это что-то вроде соревнования, думаешь, если зажмешь это в себе, останешься победительницей? Но это все неправда, Лени, оттого, что ты так все скрываешь, только хуже. Мы должны доверять друг другу, не то мы пропали.
Она чуть сдвигается на койке. Линзы на глазах теперь помогают Кларк рассмотреть кое-какие подробности: резкие складки, окаймляющие силуэт Баллард, мятую сухопутную одежду, расстегнутую до пояса. Ей приходит на ум полуразъятый труп, приподнимающийся на столе, чтобы оплакать свое увечье.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — повторяет Кларк.
— Я старалась подружиться, — бормочет Баллард, — старалась с тобой поладить, но ты такая холодная, ты даже никогда не признаешься… Я хочу сказать, не может быть, чтобы тебе нравилось здесь внизу, никому это не может понравиться, ты просто не признаешься…
— Но я не… Мне… совсем мне здесь не нравится. «Биб» как будто… хочет раздавить меня. Я только и жду все время, когда это случится.
Баллард в темноте кивает.
— Да, да, я знаю, каково это… — кажется, признание Кларк ее немного взбодрило. — И сколько ни твердишь… — она перебивает себя: — Тебе не нравится здесь?  Внутри?
«Опять я сказала что-то не то?» — гадает Кларк.
— А снаружи разве лучше? — говорит Баллард. — Снаружи еще хуже! Грязевые оползни, фумаролы, эти рыбины так и норовят тебя съесть, не может же тебе… но… ты как будто не против!
В ее тоне проскальзывают обвинительные нотки. Кларк пожимает плечами:
— Да, не против.
Теперь Баллард медленно выговаривает каждое слово:
— Тебе даже нравится там. Так?
Кларк неохотно кивает:
— Да, пожалуй что так.
— Но там же… Разлом может убить тебя, Лени. Он может убить нас.  Сотней разных способов. Разве тебя это не пугает?
— Не знаю. Я об этом почти не думаю. Наверно, в каком-то смысле пугает.
— Тогда почему ты счастлива там, в океане?! — вскрикивает Баллард. — В чем смысл?
«Не то чтобы именно „счастлива“», — думает Кларк. Вслух она говорит только:
— Не знаю. Не так уж это и ужасно. Многие люди занимаются опасными делами. Затяжные прыжки… Альпинизм.
Но Баллард не отвечает. Она застыла, выпрямившись на койке. И вдруг протягивает руку и включает свет.
Лени Кларк моргает от неожиданности. Но яркий свет тут же меркнет — глазные линзы притемняются.
— Господи боже! — орет ей Баллард. — Ты теперь и спишь в этом сраном костюме?!
Кларк об этом как-то не думала. Так казалось проще.
— Я тут тебе душу изливаю, а на тебе эта механическая рожа! У тебя даже не хватает порядочности показать свои чертовы глаза.
Кларк ошеломленно отступает. Баллард вскакивает с матраса и делает шаг в ее сторону.
— Подумать только, а ведь пока они не дали тебе этот костюмчик, ты вполне могла сойти за человека! Пойди поищи себе подружку в своем сраном океане!
И она захлопывает переборку прямо в лицо Кларк.
Несколько секунд Лени Кларк разглядывает герметичную перегородку. Она знает, что ее лицо спокойно. Ее лицо почти всегда спокойно. Но она стоит не двигаясь, дожидаясь, пока скорчившаяся тварь у нее внутри чуточку развернется.
— Да, — очень тихо говорит она наконец. — Думаю, я так и сделаю.
Когда она выныривает из шлюза, Баллард уже ждет ее.
— Лени, — тихо говорит она, — нам нужно поговорить.
Кларк нагибается, снимая ласты.
— Давай.
— Не здесь. У меня в каюте.
Кларк смотрит на нее.
— Пожалуйста.
Кларк лезет вверх по трапу.
— Ты не собираешься снимать… — Кларк смотрит на нее сверху, и она обрывает себя: — Ничего. Все нормально.
Они поднимаются в кают-компанию. Баллард выходит вперед. Кларк проходит за ней по коридору в каюту. Баллард запирает переборку и присаживается на койку, чтобы дать место Кларк.
Кларк озирается в тесной комнатушке. Баллард завесила зеркальную переборку запасной простыней.
Она похлопывает по матрасу рядом с собой:
— Проходи, Лени. Садись.
Кларк неохотно садится. Неожиданная доброта Баллард приводит ее в замешательство. Она не вела себя так с тех пор…
«…С тех пор, как взяла верх».
— Может, тебе неприятно это слышать, — говорит Баллард, — но нам надо снять тебя со станции. Им вообще не следовало тебя сюда допускать.
Кларк не отвечает. Ждет.
— Помнишь тесты, которые нам давали? — продолжает Баллард. — Они измеряли устойчивость к стрессам: к замкнутому пространству, к продолжительной изоляции, к постоянной опасности и все такое.
Кларк слегка кивает:
— Итак?
— Итак, — говорит Баллард, — ты хоть раз задумывалась, что они измеряли эти качества, не зная, какого рода личность может ими обладать? Или каким образом она их приобрела?
Внутри у Кларк все замирает. Снаружи ничего не меняется.
Баллард чуточку склоняется к ней.
— Помнишь, что ты говорила? Насчет альпинистов и парашютистов, и почему люди намеренно подвергают себя опасности? Я тут все читала, Лени. С тех пор, как я тебя узнала, я много читала…
«Узнала меня?»
— Так вот, ты знаешь, что общего у всех искателей опасности? Они все утверждают, что по-настоящему живешь, только когда близок к смерти. Они не могут без опасности. Она их возбуждает.
«Вовсе ты меня не знаешь…»
— Среди них бывают ветераны войн, или люди, которых долго держали в заложниках, или они по той или иной причине долгое время провели в опасной зоне. И у многих из них возникает непреодолимое влечение…
«Никто меня не знает…»
— Они могут быть счастливыми только на краю, только все время стоя на краю… У многих это начиналось довольно рано, Лени. Еще с детства. Ручаюсь, что и ты… Ты ведь даже не переносишь, когда к тебе прикасаются…
«Уходи. Уходи».
Баллард кладет руку на плечо Кларк.
— Долго ты терпела насилие, Лени? — мягко спрашивает она. — Сколько лет?
Кларк сбрасывает ее руку и молчит. «Он не хотел ничего плохого». Она передвигается на койке, чуть отворачиваясь.
— Так и было, да? У тебя выработалась не просто терпимость к боли, Лени, ты приобрела пристрастие к ней. Так?
Кларк требуется всего одно мгновение, чтобы опомниться. Ей помогают «кожа» и непроницаемые линзы на глазах. Она хладнокровно поворачивается к Баллард. Она даже слегка улыбается.
— Нет, — говорит она, — не так.
— Там работает определенный механизм, — объясняет ей Баллард. — Я о нем читала. Знаешь, Лени, как мозг справляется со стрессом? Он выпускает в кровоток разнообразные наркотические стимуляторы: бета-эндорфины, опиаты. Если это случается достаточно часто на протяжении длительного времени, ты попадаешься на крючок. Тут ничего не поделаешь.
Кларк слышит звук, который исходит из ее горла: рваный кашляющий звук, как если бы вдалеке рвался металлический лист. Мгновение спустя она узнает в нем смешок.
— Это не я придумала, — настаивает Баллард. — Если не веришь, почитай сама. И сколько подвергавшихся насилию детей потом проводят всю жизнь, цепляясь за жестоких мужей, или занимаясь самоистязанием, или затяжными прыжками!
— И от этого счастливы, так, что ли? — с холодным презрением осведомляется Кларк. — Им нравится, когда их насилуют, или колотят, или…
— Нет, конечно, ты не счастлива, — перебивает Баллард. — Но чувство, которое ты испытываешь, вероятно, ближе всего к счастью из всего, что тебе доводилось когда-нибудь переживать. Так что ты принимаешь его за счастье, ты повсюду ищешь стрессы, как можно больше стрессов. Это — психологическая наркомания, Лени. Ты сама напрашиваешься. Ты всегда напрашиваешься сама.
«Я сама напрашиваюсь… Баллард читала, Баллард знает: жизнь — просто электрохимия. Бесполезно объяснять, каково это. Нет смысла объяснять, что есть вещи много хуже, чем побои. Хуже даже, чем когда тебя прижимает и насилует собственный отец. Бывают промежутки, когда ничего не происходит. Когда тебя оставляют в покое, и ты не знаешь, надолго ли. Ты сидишь за столом напротив него, заставляешь себя есть, пока изуродованное нутро пытается кое-как затянуться, и он треплет тебя по головке и улыбается тебе, и ты знаешь, что передышка уже слишком затянулась, что он придет к тебе этой ночью, или назавтра, или, может быть, через день.
Ясно, я напрашивалась. Как еще я могла с этим покончить?»
— Слушай, — говорит Кларк. Голос у нее дрожит. Она глубоко вдыхает и начинает заново: — Ты совершенно не права. Совершенно. Ты нисколько не понимаешь, что происходит.
Но Баллард качает головой:
— Очень даже понимаю, Лени. Ты пристрастилась к боли, и ты выходишь отсюда и дразнишь Разлом: «Ну-ка, убей меня!», и рано или поздно он убьет, как ты не понимаешь? Вот почему тебе нельзя здесь оставаться. Вот почему нам надо отправить тебя наверх.
Кларк встает.
— Я не вернусь туда.
Она поворачивается к переборке. Баллард тянется к ней.
— Подожди, дослушай до конца. Это еще не все.
Кларк сверху с полным безразличием смотрит на нее.
— Спасибо за заботу. Но я выхожу, когда мне вздумается.
— Если ты сейчас уйдешь, ты сама себя выдашь. Они же за нами наблюдают! Неужели ты еще не додумалась? — Баллард говорит все громче. — Слушай, они все про тебя знают! Они и искали кого-нибудь вроде тебя! Они нас испытывают, они еще не уверены, какой тип личности больше пригоден для работы здесь, на глубине, вот они и следят и ждут, кто первым сломается! Вся программа еще на стадии эксперимента, ты что, не понимаешь? Все, кого они послали вниз: ты, я, Кен Любин и Лана Чанг — всех нас хладнокровно испытывают…
— И ты завалила экзамен, — тихо бормочет Кларк. — Понимаю…
— Они нас используют. Лени, не ходи туда!
Пальцы Баллард тянутся к ней, как присоски осьминога. Кларк отталкивает их. Она отпирает замок и толкает переборку в сторону. Она слышит, как за ее спиной вскакивает Баллард.
— Ты больна! — кричит она.
Что-то бьет Кларк в затылок. Она вылетает в коридор и растягивается на полу. Одна рука застревает в переплетении трубок. Больно.
Она перекатывается на спину и, защищаясь, вскидывает руку. Но Баллард просто перешагивает через нее и бежит к кают-компании.
«Я не боюсь, — отмечает Кларк, вставая на ноги. — Она меня ударила, но я не боюсь. Странно…»
Где-то близко слышно, как бьется стекло. Баллард в кают-компании вопит:
— Эксперимент закончен! Вылезайте, сраные шпики!
Кларк проходит по коридору, шагает в дверь. Осколки зеркальной стены висят в раме, как огромные рваные сталактиты. Пол засыпан осколками.
Со стены, из-за разбитого зеркала, во все углы комнаты глядят «рыбьи глаза» объективов.
Баллард смотрит прямо в них.
— Вы меня слышите? Я больше не играю в вашу дурацкую игру! С меня хватит!
Кварцитовые линзы отвечают ей бесстрастным взглядом.
«Значит, ты была права, — думает Кларк. Она вспоминает завешенное простыней зеркало в каюте Баллард. — Ты их вычислила, ты нашла камеры в своей каюте, и, Баллард, милая моя подружка, ты ничего мне не сказала.
И давно ты знаешь?»
Баллард оборачивается и видит Кларк.
— Да, ее вы сумели одурачить, — рычит она в «рыбьи глаза». — Да ведь она же ненормальная! Не в своем уме! А мне на все ваши проверочки плевать!
Кларк направляется к ней.
— Не называй меня ненормальной, — говорит она абсолютно ровным голосом.
— А ты и есть ненормальная! — кричит Баллард. — Ты же больная! Потому ты здесь и оказалась! Им твоя болезнь на руку, им это и нужно, а ты уже так далеко зашла, что не видишь! Ты прячешь все за этой своей маской, засела там, как какая-то устрица-мазохистка, и ждешь, чтобы тебя стали мучить… и напрашиваешься!
«Раньше так и было, — соглашается Кларк, пока ее руки сжимаются в кулаки. — Странное дело… — Баллард пятится от нее; Кларк шаг за шагом наступает. — Пока я не оказалась здесь, внизу, я и не знала, что могу дать сдачи. Что могу победить. Меня научил этому Разлом, а теперь и Баллард тоже…»
— Спасибо, — шепчет Кларк и бьет Баллард кулаком в лицо.
Та опрокидывается назад, налетает на стол. Кларк спокойно делает шаг вперед. В осколке зеркала мелькает ее отражение: кажется, ее глаза под линзами чуть ли не светятся.
— О господи, — скулит Баллард. — Лени, мне очень жаль…
Кларк стоит над ней.
— А ты не жалей, — говорит она.
Она рассматривает себя как некую схему взрывного устройства с аккуратными подписями на каждой части. «Столько-то частей злости, — думает она, — столько-то ненависти. Столько-то желания на ком-нибудь отыграться».
Она смотрит на скорчившуюся на полу Баллард.
— Думаю, — говорит Кларк, — я начну с тебя.
Но лечебная процедура заканчивается прежде, чем она успевает как следует разгорячиться. Кают-компанию внезапно заполняет звук — пронзительный, повторяющийся, смутно знакомый звук. Кларк не сразу, но вспоминает, что он должен означать. И опускает занесенную ногу.
В отсеке связи звонит телефон.
Жаннет Баллард сегодня отправляется домой. Батискаф целый час шел вниз сквозь полуночную тьму. Сейчас он виден на мониторе, как большой жирный головастик, спускающийся к причальному доку «Биб». Звонко отдается и замирает в станции звук механического совокупления. Люк над головой открывается.
В него пролезает сменщик Баллард. Он почти целиком затянут в «кожу», с лица смотрят глаза без зрачков. Но перчатки сняты, и «кожа» на предплечьях отстегнута. Кларк видит тонкие шрамы на его запястье и улыбается про себя.
«Интересно, — думает она, — была у них наверху припасена вторая Баллард, на случай, если бы я не сработала?»
В скрытом от глаз конце коридора скрипит открывающаяся переборка. Баллард выходит в рубашке с короткими рукавами. Один глаз у нее заплыл, в руке чемоданчик. Она, кажется, хочет что-то сказать, но замирает при виде прибывшего. Минуту она смотрит на него. Коротко кивает. И без единого слова забирается в брюхо батискафа.
Никто не окликает их сверху. Ни приветствий, ни вдохновляющих речей. Может, экипаж получил инструкции. Может, сами догадались. Доковый люк поворачивается на петлях. Батискаф отчаливает, лязгнув на прощание.
Кларк проходит через кают-кампанию и смотрит в камеры. Потом протягивает руку за зеркальные осколки и обрывает тянущийся к ним шнур.
«Нам это уже ни к чему», — думает она и уверена, что кто-то далеко наверху соглашается с ней.
Они с новоприбывшим осматривают друг друга мертвыми белыми глазами.
— Я Любин, — наконец говорит он.
«И опять Баллард оказалась права, — понимает она. — Не будь у нас вывихнуты мозги, нас нельзя было бы здесь использовать».
Но она не в обиде. Ей не хотелось бы возвращаться.